В течение года я читал взрослым людям, пытающимся понять, в какой стране они живут, курс лекций по русской истории. И вот что понял сам.   

Мне кажется, что переломными для России явились годы правления последних Рюриковичей. Точнее, начиная с Ивана III и кончая Иваном Грозным. Именно тогда произошли основные события в истории России, заложившие фундамент всего ее дальнейшего развития. В этом фундаменте ее судьба.   

Во времена первого московского царя Ивана закончилось монголо-татарское иго, произошло объединение, в основном, русских княжеств под властью Москвы. Пал республиканский Новгород, замолчал вечевой колокол. Но главное — после падения Византии Москва подхватила имперскую корону, примерила ее на себе и заявила, что она «Третий Рим». И добавила крайне существенное: «И четвертому не бывать». Именно тогда зародилось русское мессианство.

Потом «иосифляне» в нелегкой борьбе победили «нестяжателей», и была заключена своего рода сделка: церковь отказывается от самостоятельной роли и прислуживает власти, а государство подкармливает церковь. Сложился некий симбиоз, который существует и по нынешний день. РПЦ  никогда не станет решительно осуждать или, тем более, бороться даже с аморальной  властью. Она, собственно, сама — часть власти.  

Тем не менее, самодержавия на Руси в XV веке еще не было. Оно появилось тогда, когда Иван Грозный, которому объединять уже было нечего, стал расширять границы государства за счет других земель: Казань, Астрахань, потом Сибирь. Затеянная им Ливонская война окончательно противопоставила Россию Западу. А его амбиции и высокомерные оскорбления соседних государств и их правителей еще более отдалили Россию от других — и сделали традицией московский, кремлевский гонор.  

С тех пор Россия не может управляться не самодержавно — с таким имиджем царя и на такой территории. Размер стал ее «пунктом», ее визитной карточкой,  но и ее ахиллесовой пятой.

Самодержавие всегда ослабевает, когда Россия проигрывает войны, то есть оставляет территории. Или не осваивает новых, не вмешивается в международные конфликты со своей особой ролью и миссией. (Конечно, могут быть исключения, например, правление Александра III — ни войны, ни существенных реформ.)  И не важно, горячая эта война или холодная.

Только после поражений начинаются либеральные преобразования или революции: к примеру, Александр II затевает свои Великие реформы после унизительного разгрома в Крымской войне. Поражение же в Русско-японской войне привело к первой русской революции. А фактическое поражение в Первой мировой войне — к остальным  революциям. Афганистан — к Перестройке; распад СССР — к реставрации капитализма и либерально-демократическому опыту. При этом, заметьте, ни после победы над Наполеоном, ни после разгрома Гитлера народ, ожидавший послаблений и улучшения жизни, ничего не получил, кроме военных поселений и витка новых репрессий.

Что же получается? Неужели нужно, как большевики, «желать поражение собственному правительству», чтобы появились стимулы и возможности каких-либо позитивных перемен? Конечно, нет. Такую антипатриотическую позицию (даже если она окажется самая патриотическая изнутри) никто не поймет и не примет. Поэтому никто не привораживает «новую беду» на Россию и не кличет ее распад (хотя именно этим пугают людей «охранители»  и «антиоранжисты»). Пусть все идет своим историческим чередом.

Только представляется, что пока наше обширное Отечество не войдет, пусть и такой большой частью, но частью, в целую Европу и пока не слезет с амбициозной мессианской иглы, жизнь у нас принципиально не изменится. И будет все такой же «самобытной»: власть сакральна, чиновники кормятся на местах, остальные люди выживают альтернативно. Мало кто любит иностранцев. Во всех бедах винят подвернувших «козлов отпущения». При этом  большинство ворует. А меньшинство пишет книги, проповедует и олицетворяет собой то «соль земли», в которой, как в войну, все нуждаются, то «говно нации».   

В дополнение все — «крутые». Только «Россия, вперед!» — означает лишь, что «мы ломим, гнутся шведы». То есть это не лозунг, призывающий к интенсивному саморазвитию, а опять же, пусть и символически, к победе над врагом.  

Ну и еще возможны некоторые безрезультативные выплески агрессии внутрь себя. Периодически, как давно уже потухший вулкан, народ просыпается и бунтует.

И мы всегда будем идти этим своим путем, пока не сменим маршрут. И преподносить остальному миру, как еще более 150 лет назад писал Петр Чаадаев, урок, как «не надо». Даже когда с самыми лучшими намерениями, героически, ставим на себе утопический эксперимент, который очень быстро перерождается в антиутопию.

Мы искренне стараемся изобрести что-то новое для человечества, но всегда выходит «самодержавие, православие, народность», КПСС и автомат Калашникова.