Приношу извинения седовласому греческому лодочнику: зимой прошлого года дерзнул назвать его в «ЕЖе» халтурщиком. Рискнул его обидеть (а это не безопасно!), после того как, будучи в Москве, пошёл поклониться могиле новопреставленного Александра Исаевича Солженицына... И ужаснулся запущенности и бездомности захоронений по соседству — могил белых эмигрантов на Донском кладбище!

 

 

Перенос праха генерала Антона Деникина, философа Ивана Ильина и писателя Ивана Шмелёва произошёл за четыре года до моего посещения. Кроме трёх завядших цветков и нескольких искусственных, следов человеческого присутствия на могиле Ильина не наблюдалось. У одного только генерала Каппеля все было благолепно обустроено. Мне подумалось, что и в том мире повторяется недоразумение послевоенной репатриации белых эмигрантов, поверивших вранью т. Сталина и тому, что победа в 45-м и была началом перестройки. О судьбе этих доверчивых людей по возвращении в бывший СССР вы, полагаю, догадываетесь — моя семья пережила всё это в полной мере.

 «Фонд культуры? Приход? «Мемориал»? Общественность? Город? МИД? Кому по сердцу, кому сподручнее — но не оставляйте в безразличии и забвении великих людей, добровольно репатриировавшихся на Донское кладбище!» — написал я тогда в статье, прося исправить стыдное положение. В перечне адресатов мною не было названо Дворянское собрание. И не случайно: боюсь, что нынешним потомкам недобитого сословия больше по сердцу бирюльки и инсценировка почестей...

Многих, не только меня коробила неприкаянность могил вернувшихся покойников. И вот, неожиданно для меня, 24 мая утром на кладбище установлены красивые мраморные надгробия. Они были освящены патриархом Кириллом I после отслуженной им панихиды. Среди молящихся присутствовал премьер Путин. Он возложил венки на «белые» могилы, украсил цветами место упокоения Александра Исаевича. В «Вестях недели» уточнили, что надгробия изготовлены и установлены на средства из личных сбережений В.В. Путина.

 

Как, в миллионный раз, не воскликнуть «умом не понять...»! Где, кроме России, председателю Совета министров надобно снимать деньги со сберкнижки, для того чтобы — тут нет преувеличения — соблюсти достоинство страны? Мыслимо ли, чтобы президент Саркози тратился на уход за могилой Неизвестного солдата или мемориала павшим в Верденскую битву? Неужели не нашлось государственной структуры или, на худой конец, как сейчас говорят, НПО, чтобы заплатить «долг памяти»?

 

Неисповедимы пути: подполковник советской разведки, родственной кровавому СМЕРШу и преступному ГБ, отдаёт должное памяти белого военачальника и философа антибольшевика! И писателю, чей сын был умерщвлён в 1920-м отцами-основателями карательных органов пролетариата!

Правда, фраза Путина о «сложности судеб покойников и их патриотизме» страдает, самое меньшее, расплывчатостью. Ждать точных формулировок было бы жестоко. Назвать вещи своими именами — значило бы подтолкнуть процесс исторического самоотрицания.

Весной 2008-го я присутствовал на приёме премьера Путина в Казачьем музее в пригороде Парижа. Речь, сказанная им в Музее о тех, в чью честь и память он создан, была более определенной. Добро и зло в ней были разграничены куда очевиднее, чем в кратком выступлении на Донском кладбище. Ещё резче об «уроках Октября» говорил Путин в 2007-м, когда отмечали столетие расстрелов на Бутовском полигоне.

Его Святейшество патриарх Кирилл сказал, что «эти люди были сами «монументами», что их пронзительное слово учило людей». Слава Богу!

Всякое действие, любые слова, помогающие напомнить о почти восьмидесяти годах российского геноцида, спасительны. Однако мы видим, что они редки и наталкиваются на упорное сопротивление врагов правды.

Еще более удивительными мне показались слова В.В. Путина, обращённые к журналистам: «Читайте дневники Деникина – там сказано, что никто не должен вмешиваться в отношения России с Украиной» (Деникин писал о немцах в 1918-м на Украине). Разве это в «Дневниках» главное? Главная в них мысль, что коммунизм смертелен, что ради победы над ним автор не пошёл на сотрудничество с его близнецом национал-социализмом.

Напрашивается аналогия: Якобинская диктатура и террор во Франции (без ТВ и СМИ) продлились с 1791 года до 18 Брюмера 1799-го, восемь лет Республики.

На дворе 2009-й: в парижскую непогоду (Народный фронт 30-х, Петен и петенизм, 1968-й, нынешний всплеск активности революционных профсоюзов) поныне ноют рубцы в национальном самосознании. Ещё пятнадцать лет назад в метро можно было встретить монархические граффити. В каждом номере правой ежедневной газеты «Фигаро» половина полосы личных объявлений – браки, рождения, кончины людей с длинными дворянскими фамилиями. Их много, они живут очень отдельно, часто принципиально не участвуют в выборах, республика в их восприятии не легитимна... Правда, даже Марат с Робеспьером до «ликвидации как класса» не додумались.

Так что если Франция, отделенная почти трёмя веками от кровавейшей перетряски, до сих пор разделена, можно ли ждать, что Россия (около 80 лет тоталитаризма, из них последние сорок — с телевидением) сумеет быстро залечить национальное сознание и подсознание? Хорошо уже то, что часть власти и часть людей понимают необходимость терапии.

 

Фотографии автора