В моей предыдущей статье речь шла о том, что путинские представления о мироустройстве создают проблемы для России на международной арене. Прошло трое суток, и внешнеполитический курс нашей страны обогатился новым приоритетом. Помимо яростной защиты ближневосточных диктаторов и отчаянной борьбы с американской ПРО, Москва еще озаботилась запихиванием Финляндии в НАТО.

В том, что европейский долговой кризис станет главной темой завершившегося в мексиканском Лос-Кабосе саммита «большой двадцатки», сомнений с самого начала ни у кого не возникало. Политический кризис в Греции, распродажа испанских и итальянских государственных долговых бумаг, всеобщая истерия по поводу катастрофических последствий неконтролируемого распада еврозоны — все это заставило изрядно понервничать мировых лидеров. Стоит ли удивляться, что в Мексику они приехали взвинченными и преисполненными решимости.

Поствыборная ситуация в Египте накаляется: в отсутствии официальных итогов второго тура голосования за президента страны (они должны появиться 21 июня) команды обоих соперников — умеренного исламиста Мухаммеда Мурси и «человека Мубарака» Ахмеда Шафика — утверждают каждый о своей победе. Действуют обе стороны достаточно аккуратно, приписывая себе не более 51-52 процентов голосов (до «успехов» «единороссов» в России им далеко), а потому ситуация действительно выглядит весьма напряженной и запутанной.

Хотя тема «арабской весны» становится вечной, сам этот термин себя быстро исчерпал. После весны наступило «исламское лето», которое затянулось и вряд ли скоро обернется «постисламской осенью». Время романтических дефиниций прошло. Пора трезво посмотреть на происходящее и всерьез задуматься над тем, что еще может случиться на Ближнем Востоке да и вообще на мусульманском пространстве.

После Второй мировой войны Ближний Восток постоянно был ареной борьбы СССР и США. Правила «игры с нулевой суммой» диктовали поведение сверхдержав на региональной арене. Однако даже в тот период времени внутренняя конфигурация региональной подсистемы далеко не всегда была подвластна правилам, навязанным сверхдержавами и их союзниками.

Конфигурация ближневосточной региональной подсистемы в рамках глобальной международной системы и баланс сил окончательно сложились только к концу 1980-х гг.

Инвесторы выдохнули, мировые финансовые рынки накрыла волна эйфории: греки отдали победу на досрочных парламентских выборах право-центристам из партии «Новая демократия», фактически проголосовав за продолжение программы «затягивания поясов» ради сохранения места в зоне евро.

В историю про беспредельных поляков, которые избили беззащитных россиян, маршировавших в Варшаве, кажется, до конца не верили даже самые патриотичные граждане. Что-то должно было примирить с мыслью о том, что вот так легко сдались наследники Ильи Муромца и Ивана Поддубного. И, конечно, проще всего было бы сказать, что не в первый раз этот странный патриотизм примиряет с реальностью его садомазохистская природа. Но ведь и безо всякого Фрейда понятно, что утонченное вдохновение от возможности быть избитым и обиженным на самом деле и есть обратная сторона патриотизма, в соответствии с которым обидно уже не за себя, а за то государство, которое в твоем лице пинали ногами.

География недавних внешнеполитических контактов Владимира Путина от Парижа до Пекина, личная физическая энергия и переговорные ресурсы, которые понадобились для проведения всех этих встреч и визитов, не могут не впечатлять. А вот содержательная сторона заставляет задуматься. Реального продвижения, гарантий стабильных и беспроблемных отношений с партнерами нет, по сути, ни на одном направлении.

Ожидания Владимира Путина, что он, как и при первых двух сроках, будет принят как свой в кругу мировых лидеров, не оправдались. Путин не поехал в Чикаго на саммит G8. Путин не поедет в Лондон на Олимпиаду. Его первым выездом за рубеж стал визит к Лукашенко. Но самое, конечно, поразительное произошло после того, как Путин из Белоруссии полетел в Берлин и Париж в прошлую пятницу. Центральным вопросом этой поездки стал вопрос о Сирии, и тут Путин очутился в полной изоляции.

Сначала он приехал в Берлин, где перед его визитом министр иностранных дел Гидо Вестервелле заявил, что «позиция России по отношению к Асаду играет ключевую роль в сирийском кризисе».

Каждый раз, когда ситуация в Сирии обостряется (на сей раз это случилось после побоища в деревне Хула), иностранные коллеги донимают меня вопросами о логике поведения российской власти. Ну, что, в самом деле, заставляет российских начальников тупо твердить об обоюдной ответственности сторон. Что заставляет представителей российского МИДа повторять версию сирийских военных, что некие исламские экстремисты устроили резню с целью провокации. Остается выяснить, откуда у экстремистов появилась артиллерия.