Я долго не мог понять, почему в Кремле проявляют такой невероятный интерес к выборам в США. Я пишу «в Кремле», поскольку именно он определяет ТВ политику в стране, а корреспонденты российских каналов, получая задание из центра, летают на праймериз, как подорванные. Может быть, в Кремле воцарилась скука. Они ведь понимают, что в РФ никакой интриги с выбором будущего президента нет, и режим уже готов показать миру и стране счастливое лицо господина Медведева. Которое сильно напоминает улыбку до ушей знаменитого Джокера, явившегося несчастным жителям города Готхэм.

Публицисты говорят о новой холодной войне между Россией и Западом, приводя в качестве примера обострение отношений с США и рядом европейских стран. ПРО, Косово, «дело Литвиненко-Лугового» — это действительно набор вопросов, по которым Россия и Запад занимают принципиально разные позиции. Еще более тревожным является тот факт, что западные и российские элиты все чаще говорят на разных языках: когда одни говорят «правозащитник», другие — «грантоед», одни отстаивают «свободу слова», другие обличают «безответственных смутьянов». Но холодная война характеризуется тотальным противостоянием, а сейчас есть ряд вопросов, по которым позиции России и Запада достаточно близки. Один из них — сербский.

Новое украинское правительство не проработало и месяца, однако Юлия Тимошенко с полным правом может сказать: «С моим приходом все изменилось!». В самом деле, Украина образца января 2008-го — это совершенно новая страна,  даже при том, что все хиты зимнего политического сезона в своем роде «дежа вю».

Письменная история России, как известно, начиналась с признания «Земля наша велика и обильна… Порядка в ней нет». И тяжелого вздоха: «Придите и правьте».

Ударная восьмилетка «наведения порядка» с возведением грозной «вертикали власти», похоже, закончилась примерно так же. Совершенно неожиданный ракурс оценки путинского процветания дал такой вроде бы сервильный орган российского государства, как Росстат, опубликовавший данные развития России и Белоруссии — в сопоставлении.

Главный итог российской внешней политики в прошедшем году — то, на мой взгляд, что удалось добиться цели, которая, по всей видимости, изначально ставилась: изменения тональности и стиля отношений с Западом, которые сложились в прошлое десятилетие и которые наши западные соседи старались сохранить. Москва последовательно добивалась того, чтобы Россию воспринимали как серьезного равноправного партнера. И это удалось. За что пришлось, естественно, заплатить ростом напряжения в отношениях с некоторыми странами. Но эта напряженность, как мне кажется, носила и носит в том числе конструктивный характер. Создавая напряженность, мы меняли формат отношений. Тем более что с ключевыми странами Европы, кроме Великобритании, сохранились достаточно позитивные отношения.

Последние две недели я провел в Грузии с миссией — международного наблюдателя за выборами президента. Я не впервые выполнял эту работу на постсоветском пространстве и довольно точно представлял себе, что увижу. Но на сей раз реальность превзошла все мои ожидания. Не хочу говорить ни о многочисленных нарушениях в ходе самих выборов, ни о списке избирателей, возросшем более чем на треть (миллион человек с предыдущих выборов), ни об использовании действующей властью административного ресурса, выходящем за все рамки приличий, ни о наличии на избирательных участках видеокамер, которые власть использовала к своей выгоде.

Принято считать, что мюнхенская речь Владимира Путина открыла новый этап российской внешней политики. В действительности она завершила поворот, обозначившийся тремя-четырьмя годами раньше. Смысл поворота — в возвращении России к положению самостоятельного, не связанного никакими «сложноподчиненными» отношениями с Западом игрока на международной арене. Мюнхен в этом контексте — драматическое изменение тональности общения, резкая смена тактики, но не стратегии.  Материальная основа российской внешнеполитической самостоятельности очевидна.

Когда в России анализируют конфликт между Михаилом Саакашвили и грузинской оппозицией, то нередко звучат скептические, а то и просто пренебрежительные оценки в адрес последней. Она и нерешительная, и слабая, и неспособная пойти на жесткую конфронтацию с президентом, совершив нечто похожее на «революцию роз» - творение Саакашвили образца 2003 года. Часто такая критика исходит от людей, которые равно негативно относятся и к президенту, и к оппозиции и рассчитывают на ослабление режима Саакашвили любой ценой, полагая, что это может замедлить, а то и полностью сорвать атлантическую интеграцию Грузии.

Мир с некоторых пор стал глобальным, и подводить итоги года для одной страны — занятие столь же бессмысленное, как указывать скорость небесного тела в 300 км в сек. 300 км — относительно чего? (Например, относительно Земли или Солнца?) Собственно, дальнейшая глобализация мира и есть главный итог года-2007. Это мир, в котором индийский миллиардер Миттал становится крупнейшим мировым производителем стали, скупая европейские предприятия. Мир, в котором русский мальчик Сережа Брин уезжает в США, делает Google и становится самым молодым миллиардером Америки.

Банальное понимание того, что мир не черный или белый, а скорее серый, но никак не радужный, приходит с возрастом. Или не приходит. В любом случае, к нему привыкаешь, как к подаренным родителями часам, которые остаются на руке всю жизнь, с перерывами на ремонт. Я начал довольно грустно, потому что события 12-ти прошедших месяцев не вызвали у меня радости или хотя бы улыбки. Скорее прибавили цинизма и печали, все ближе подталкивая к мысли о том, что мир медленно, но упорно движется к саморазрушению.