Главными политическими новостями России все чаще становятся убийства. На прошлой неделе такой новостью стала смерть, а фактически убийство в СИЗО 37-летнего юриста Сергея Магнитского, представлявшего интересы Уильяма Браудера, внука основателя американской компартии и главы фонда Hermitage Capital Management. Глава Hermitage Уильям Браудер был одной из самых ярких звезд на инвестиционном небосклоне России 90-х, и занимался он, по сути, гринмейлом. Фонд Браудера покупал акции крупных российских компаний и действовал им на нервы по поводу их плохого corporate governance (корпоративного управления) до тех пор, пока из этого не получалась выгода для фонда.

Легендарную пассивность носителей русской культуры, готовность терпеть самые грубые несправедливости до самой последней возможности принято объяснять «властью пространств над русской душой»: в России в отличие от Европы редко «припирали к стенке» население — почти всегда было куда бежать, и страна расширялась именно за счет такого бегства.

В Москве убит православный священник Даниил Сысоев. Убит в православном храме святого Фомы после богослужения. Гибель священника – событие для России, слава Богу, нечастое. В данном же случае оно привлекло большое внимание общества не только своей наглостью, но и значимостью фигуры самого погибшего пастыря, деятельность которого далеко выходила за рамки «требоисправительства».

Один из уважаемых авторов «ЕЖа» задумался: среди какого, вообще-то, народа мы живем? Оно и в самом деле – предмет интересный! Заглянув в душу народну, он поделился своими находками. Народ (русский или российский – я так и не понял) у нас офигенно духовный, обладает необыкновенной добротой, какой-то, я бы сказал, всемирной отзывчивостью. К тому же это – народ-государственник и прирожденный коллективист-общинник. Мысль высекает искру, от которой вспыхивает другая мысль! Пораженный неожиданными идеями коллеги, я тоже задумался, и у меня как-то родилась эдакая химическая формула души народа: добро-духовного государственника и урожденного коллективиста.

Уж чего-чего, а событий, достойных общественного внимания, на уходящей неделе случилось с запасом. И большинство из них, в той или иной степени, свидетельствуют о том, что в российской политической системе идут какие-то потаенные процессы: появился странный скрежет, да и гарью потянуло. Если проследить цепь вроде бы никак не связанных между собой эпизодов, то видно, что всех их объединяет одна уже хорошо заметная тенденция — нарастает хаос. Только пока это, по-моему, какой-то невсамделишный хаос. Уж больно он нарочитый и искусственный.

Ну вот. Футбол снова стал просто футболом. Всего лишь футболом. Над футболистами снова можно смеяться в КВНе, снова можно говорить, что «было у отца три сына: двое умных, а один футболист», снова самое время разнафталинить фразы про «зажравшихся миллионеров». А с учетом могучей политической составляющей «Ежа», по желанию, увидеть во всероссийском крахе футбольной сборной либо происки мировой закулисы и купленного ею судьи, либо происки Путина, «продавшего» словенцам эти игры в обмен на соглашение по «Южному потоку».

Мы как носители русской культуры склонны систематически недооценивать ее специфику, воспринимая привычные для себя ее черты как всеобщие, равно свойственные всему человечеству, — даже когда они являются уникальными, исключительно нашими чертами. Это заблуждение естественно, однако оно весьма серьезно мешает строить по-настоящему плодотворные и конструктивные отношения с носителями иных культур. Поэтому вопрос о специфике российской культуры, о нашем отличии от носителей других культур представляется исключительно важным именно с практической точки зрения.

Наивность в очередной раз посрамлена, «несмышленышей» ткнули физиономией в «реальную политику» и еще раз объяснили на пальцах: не верь, не бойся, не проси. Не верь, что Медведев всерьез озаботился антисталинизмом, не бойся давно разложившегося трупа, не проси каких-то несбыточных перемен. Да я и не очень верю в последовательную, принципиальную политику по выкорчевыванию сталинизма, я тоже не являюсь московским мечтателем, но вот Дон Кихотом, борющимся с ветряными мельницами, власть тоже не считаю. Сталинизм — не ветряные мельницы, не страшилка для взрослых, не какой-то давно исчезнувший призрак, растворявшийся по мере того, как тело вождя-тирана истлевало.

«Наши» проиграли историю с Подрабинеком. Идея была проста, как мычание: наехать гуртом, показать, кто в доме хозяин. Чтобы один ползал в соплях, а все остальные «стояли-боялись». Как в лучшие времена. Вместо этого акция обнаружила неожиданную способность публики к солидарности. Урок вышел боком: повадка государственных жлобов, прессующих отдельные группы граждан, в то время как прочие рукоплещут и ждут своей очереди, была узнана и встретила сопротивление. Постсоветская действительность оказалась чуть-чуть умнее советской. Это «чуть-чуть» симптоматично: давно не били.

Чтобы понять, что происходило у нас, надо ли вспоминать по эпизодам события тех лет? Каждый помнит что-то свое, что он сам считает серьезным и символичным. Но придется признать: не было у нас падения своей Берлинской стены, как в Германии; не диктовала демократическая оппозиция своих условий правительству, как в Польше; не отстаивали мы новую жизнь с оружием в руках, как в Румынии; не стал нашим президентом бывший политзаключенный, как в Чехословакии. У нас власть на волне общественного возмущения каким-то необъяснимым образом перетекла из одних номенклатурных рук в другие.